?

Log in

No account? Create an account

[sticky post] Презентация нашей книжки


Это ролик с презентации книжки Юрия Дмитриевича Жукова "Записки капитана дальнего плавания с отступлениями и комментариями", которую мы с Сергеем издали. Отступления написал наш друг и сын капитана - Виктор Жуков, а комментарии - я.
Если кого-то интересует покупка книги - пишите в личку.
Эллендея Проффер

24/04/2015

Музей Анны Ахматовой

(Заметки на память)



О себе

Я живу в стране библиотек: в Америке существует прекрасная система библиотек с открытым доступом. В любом местечке и городе одинаково можно получить доступ к книгам. Наша семья очень много переезжала - до поступления в университет я сменила 12 школ, у нас была очень читающая семья, я была запойный читатель, но никакого специального выбора книг у меня не было - читала все подряд. И вот я наткнулась на фамилию Достоевский, сначала я прочла всего один роман - "Преступление и наказание" - и он меня потряс, это было совершенно необычное состояние от прочитанной книги. Потом долго ничего подобного со мной не происходило, а потом - Маяковский "Флейта и позвоночник" - и опять - наслаждение. Я даже представить не могла, что потом познакомлюсь с Лилей Брик - адресатом этой поэмы. И я решила в университете заниматься русской литературой, русская литература в 19-20 веке гораздо сильнее американской. Герман Мелвилл, например, прекрасно пишет рассказы, но Чехов его превосходит. Мы, естественно, изучали литературу период за периодом, и я поняла, что литература 20 века имеет пробелы, которые появились из-за политики, проводимой в стране.



О Карле

Семья Карла была абсолютно не читающей, книг в доме не было совсем, родители - инженеры, не гуманитарии. Он при выборе модулей в университете увидел список курсов, и один из них был объявлен на русском языке, написан кириллицей - курс назывался "Русский алфавит". Ему очень понравилась буква "Ж" - красивая, как бабочка. И она определила его первоначальный выбор. Так абсолютный не гуманитарий стал слушать историю старославянского языка. Ее преподавал Шевченко, знаменитый учёный-византист. Так повезло, что такому крупному ученому поручили вести курс для первокурсников. Карл очень любил Пушкина, он даже в какой-то мере ему следовал - также решил издавать свой журнал Russian Literature Trequaterly - как Пушкин свой "Современник". И он очень рано стал профессором, так быстро у него все получилось.



Об "Ардисе"

Если "Ардис" - наше общее с Карлом, то журнал - только его. Карл решил печатать русские книги, которые не издавались в СССР. Он узнал в типографии, что есть машинка, на которой можно набирать книги кириллицей - с такими плавающими головками - это был адски тяжелый труд: каждую строчку набирали два раза. В конце моей книжки о Бродском есть список всего того, что мы издали в Ардисе - это важно, чтобы понять, что было важно для нас: мы издавали то, что нам было интересно - например, Вересаева "Гоголь в жизни". Мы издали всего Набокова, Мандельштама. Встреча с Бродским для нас очень важна - это уже современная русская литература сопоставимая с великой русской литературой.

На замечание "Вы очень много сделали для русской литературы" - "Да, это так, мы много сделали, мы открывали и новых авторов, например, Саша Соколов. Но еще больше вы сделали для нас, вы даже не представляете насколько все это изменило нашу жизнь, насколько это все - ее смысл".



Об СССР

Мы первый раз приехали в СССР в 1969 году - молодой профессор и аспирантка. И, если бы нас не стали знакомить с разными людьми, не дали бы нам рекомендации - нас никогда бы не приняли всерьез. Прежде всего мы познакомились с Копелевыми (их нам рекомендовал Набоков): вы, наверное, не знаете, что сначала Лев Копелев и Рая Орлова были очень даже людьми советскими - Копелев принимал участие в разорении кулаков, а Рая в "оккупации" Чехословакии (sic!) - то есть они не только существовали в системе - они активно действавали в ней. Но они были потрясены речью Хрущева на ХХ съезде, они полностью перестроились и стали диссидентами. Они очень большое оказали на нас влияние.



О Лиле Брик

С ней я познакомилась через Копелевых, она мне показалась старушкой - лет 90-та, хотя ей было 70-75, как мне сейчас. Она было очень худая, но дом был очень интересный, необычный. Она была человек искусства. Карл был очень красив и элегантен: костюм, жилетка, стильные очки, высокий. Лиля на него взглянула так, что я сразу все поняла - про нее и про мужчин. Она всегда говорила о Маяковском: "Он меня так любил", часто говорила, но ни разу не сказала: "Я его любила". Мы с ней очень подружились, и я задавала ей любые вопросы, я спросила про ее второго мужа - генерала, да, верно - Примакова: "Неужели, когда его арестовали, Вы не поняли все про чекистов?" И она ответила "Что Вы, мы же думали, что они - рыцари революции..." Ее тогдашний муж - Василий Абгарович Катанян - очень нервничал от наших разговоров. Очень интересная была женщина.



О Бродском

Копелевы рекомендовали нас Надежде Яковлевне Мандельштам, иначе бы она нас не приняла никогда. Знаете, я - молодая и наглая, легко общалась с людьми тридцатых годов почему-то. Когда мы собрались ехать в Ленинград, Надежда Яковлевна посоветовала нам познакомиться с Бродским, сказала, что нам должно быть это интересно. И мы занесли это имя в списочек - того, что надо сделать в Ленинграде.

Он нам очень понравился, но мы, конечно, не знали, что он будет - такой поэт. Мы много ездили в СССР - жили несколько раз по 6 месяцев, пока нас не лишили виз - это уже после истории с "Метрополем". Брежневские времена называют застоем, но это неправильно: это были страшные времена - времена возврата к старому, людей сажали, например, страшная история с Марамзиным. И мы очень быстро поняли - все иностранцы, которые общались с Иосифом это понимали, что его надо вывозить отсюда, он был слишком свободный, он не собирался играть по правилам, он, как бы, нарывался...

Карл и Бродский - они очень сложные люди, достаточно закрытые. Но, знаете, им пришлось жить вместе две недели в одном номере, когда Карл встретил Иосифа в Вене, и они не только это вынесли, но как-то очень поняли друг друга. И мы были все друзья - но мы ссорились, ругались, обижались, но всё равно мы были друзья. Они оба умерли рано, Карл умер в 46 лет, моложе, чем потом Иосиф. Они оба жили очень быстро, на большой скорости.



О характере Бродского

Это, правда, у него был скверный характер, невыносимый иногда. Он мог унизить молодую поэтессу или просто нахамить - и при этом он ужасно неприятно реагировал на замечания: "Что поделаешь, ну такой у меня плохой характер". Но он был и очень верный, и очень нежный. Знаете, когда человек имеет такой большой талант, хочется, чтобы он был такой крупный и в жизни. Но это неправильно, человек может в жизни иногда быть мелочным, страдать, не всегда быть идеальным. Жизнь влияет на талант, а не талант на жизнь.



О религиозности Бродского

Нет, он не был религиозен, то есть не принадлежал ни к какой конфессии, у него была одна религия - это поэзия. Но он думал о религии - прежде всего о католичестве. Я - католик, мы говорили о влиянии католичества на искусство, и не зря он писал каждый год рождественские стихотворения. И он был очень под влиянием Ахматовой - а она была человек верующий. Я думаю, что Ахматова очень его сделала.



О стихах на английском языке

Бродский очень хорошо знал английский язык, и у него и у Аксенова был богатый, сочный язык. Но авторские переводы его стихов - они правильные и по выбору слов и по метрике, но он не уловил интонацию в языке - поэтому для нас - это был ужасный английский. Это очень трудно - писать стихи на иностранном языке.

Набоков - это все совсем другое - Набоков по-английски в детстве начал говорить раньше, чем по-русски. Мы сидели с Набоковым и у него был абсолютный английский - без намека на акцент, он, кстати, и по- французски говорил без акцента. Набоков - это другое время, он человек другого времени.



О ее любимых стихах у Бродского (ответ на мой вопрос)

Это очень личное восприятие, я - американка, у меня не такое восприятие как у тех, у кого русский родной. Мне нравятся стихи того времени, когда мы были все вместе - это такое очень личное. Я люблю Горбунова и Горчакова, сонеты Марии Стюарт, стихи Пиранезе, прежде всего все, что в "Части речи". Могу сказать, что не нравится совсем - "Римские элегии" - я считаю, что это - ничто. Но я, может быть, не права, я уже сказала, что это - и понимание иностранца тоже.



О цензуре

Я писала книжку безо всякой цензуры. И, нет, я ее не согласовывала с фондом Бродского: я его там не цитирую. Мы с Карлом решили, что никогда не следуем цензуре. Карл любил задавать вопрос "Как вы относитесь к цензуре?" и, вы, русские, отвечаете как-так: "Конечно, я против цензуры, но вот маоистов (или троцкистов, или еще кого-то) печатать не стоит", вы не можете понять, что надо дать слово всем, а уже люди потом сами разберутся.

Иосиф был очень внутри свободный - иначе бы он не смог стать тем, кем стал. Но на вопрос Карла он ответил приблизительно также.



О Евтушенко

Анекдот, который приводит Довлатов, - абсолютная правда. Иосиф лежал в больнице после трех операций на сердце - бледный, весь исколотый с капельницей. И Сережа рассказал ему, то Евтушеко выступает против колхозов. "Тогда я - за", агрессивно ответил измученный Иосиф. Сережа был потрясен.



О Бродском и Венеции

Бродский, конечно, очень любил Ленинград, он, конечно, искал в городах совпадения, ассоциации, но Венецию он любил потому, что это Венеция - это же такая красота, одна такая.



О жене

Я очень мало с ней знакома, я написала об этом в книжке. Потрясающе красивая женщина. Я с ней никак не общалаюсь - она живет в Италии, я - в Калифорнии. Знаю, что Анна сейчас беременна. (Гордин уточняет - уже родила, девочку).



О восприятии поэта в Америке

У нас поэт - не сакральная фигура. Например, Эллиот - он великий поэт, все это знают, но он работает в офисе и пишет стихи в свободное время. Знамениты певцы, ну, Боб Дилан, например. Но Бродский и у нас был очень знаменит, не только как поэт.



О сочетании светской и творческой жизни у Бродского

Как он работал? Я видела как это происходит, когда он жил у нас. Он писал, потом возвращался к написанному и правил, потом мог все вычеркнуть и переписать совсем, написать заново. (Вмешивается Гордин, рассказывает, как трудно быть редактором Бродского. "Обсуждаем датировку стихотворения: Иосиф, когда это было написано? -А, в 1962 году, нет, скорее в 63-ем, а - поставь 1965!) Да, да, это было трудно - он спорил, он очень, с одной стороны, ревниво относился к качеству своих текстов, а, с другой стороны, совсем мог наплевать на это. Но, - улыбается, - иногда он соглашался.

После Нобелевки, его стали везде приглашать, он очень много ездил, и, он меньше в это время работал. Но не мог отказаться - он очень любил путешествовать, очень любил.



О своей семье

Только моя дочка - Арабелла, она художница, унаследовала нашу любовь к России, к сожалению, она унаследовала и ген рака, как у Карла. Она даже называет России второй Родиной, но сейчас она ругается, она ведет блог и пишет там возмущенно о Путине. А сыновья, нет, они оба не любят Россию, они не знают русского языка. Они помнят, как приходили в дом люди, громко что-то говорил на незнакомом языке и с ними заговаривали - они считали, что русские украли у них родителей.



О чувстве детства

В ответ на: "Бродский написал, что живя у Вас с Карлом в Энн Арборе чувствовал себя, как в детстве".

Может быть, может быть. Чувствовалось, что ему хорошо. Я знаю другую историю от него, он рассказывал, когда он жил в Стокгольме ему стало так хорошо, как будто случилось чудесное детство, такое, которого у него никогда не было..."



О своей книжке

Книжка издана только на русском языке. Когда я ее написала, об этом узнали, и мне позвонили вдруг из издательства "Корпус", и предложили издать ее в России, и сказали, что переводчиком будет Голышев. И я сразу согласилась - Иосиф его очень уважал, считал лучшим переводчиком.

И мы сделали все очень быстро, покупайте эту книгу, она вас заинтересует.

Она - очень важное для меня. В Америке, может быть, тоже издадут. Особенно, когда узнают про успех здесь (улыбается), но для Росии она - важнее.

Tags:

Витя Жуков

26 февраля день рождения Виктора Жукова - сына капитана Жукова - инициатора книжки, которую я называю "наша книжка". Только "наша" она всего лишь потому, что я и мой муж - друг Виктора - ее издали. А книжка на самом деле Витина. Он мечтал во чтобы-то ни стало успеть издать книжку рассказов и очерков своего отца, он эту книжку составил и написал "отступления" - свои короткие воспоминания. В нашей интенсивной переписке, которая длилась около года, мы с ним спорили, ругались, доказывали каждый свою правоту. И подружились. И в память о Вите - ему слово.

Однажды я попросила Виктора дописать в раздел "История семьи" главку о маме. Он очень упирался, даже позвонил и убеждал меня, что "мальчику про маму писать трудно".
Но, все-таки, написал. И сопроводил текст пояснительным письмом.

29 мая 2013 года
Марина добрый вечер! То,что получилось - отрывочные фрагменты. Должен признаться. В каждой семье есть какая то тайна. Для меня таким белым пятном были родители мамы. Она редко и мало о них рассказывала. Никогда не приезжали в Архангельск. Я с мамой в раннем детстве дважды был в Крестцах, где они в то время жили. Помню их большой двхэтажный дом. Имели двух коров, козу, с которой я не дружил, маслобойную машину. Семья - у мамы несколько братьев, сестер, племянники. Мой двоюродный брат Коля старше меня, катает меня на мотоцикле по красивейшему лесу и на тихую речку, где на самодельный спининг безошибочно ловит щук по заказу бабушки Лены как в магазине. В доме полный матриархат. Для меня поездки с мамой к ее родителям - как полеты на другую планету. Была там какая то тайна. Краем уха - какие-то прблемы у деда с законом. Уже студентом с отцом и мамой были у них в гостях, уже когда они жили в Новгороде. Там нам и попался в третий раз японский атташе (очерк "Хвосты"). Больше я их ни разу не видел. По моему мама так хотела. Почитай вложение и дай знать твое мнение. Пожалуйста проверь на ошибки. Спасибо! Обнимаю! В

Ниже - Витина заметка, которая вошла в книгу, и фотография Юлии Алексеевны с сыном, сделанная знаменитым фотографом Калестином Коробицыным.


"Отец Юлии Алексеевны, школьный учитель Алексей Кириллович Смирнов (1890-1960), с Новгородчины, краевед и историк.. Человек глубоко влюбленный в свой край, природу Валдайской возвышенности – много лет совмещал работу учителя в сельской школе и и должность лесничего. В селе Крестцы Вологодской губернии, где он работал в начале прошлого века, была длинная березовая аллея, посаженная им с учениками школы, которая так и называлась - «Смирновская».

В Первую мировую войну – унтер-офицер, Кавалер Георгиевского креста.

Мать – русская, родилась в Варшаве, но всю жизнь провела в Вологодской и Новгородской области, школьный учитель и властная хозяйка дома.

Юлия родилась в 1914 г. в г. Череповце, где и прошло ее детство. В конце двадцатых закончила фельдшерское училище и в компании таких же искателей приключений отправилась на Кольский полуостров строить Хибиногорск.. Сразу была назначена старшей медсестрой образцово-показательного детского сада.

Город строили, в основном, зеки и вольнонаемные корейцы и китайцы, чья жизнь мало чем отличалась от зеков. В детском саду кормили отборными продуктами, порции большие, дети не съедали и остатки шли на помойку, около которой уже ждали голодные строители социализма. Вскоре в город нагрянул С.М. Киров со свитой – крестный папа Хибиногорска с проверкой. Добрые люди донесли. Киров лично проводил допросы персонала садика – как смели советских людей кормить из помойки? Зав. детсадом, ее заместителя и повара увели. Больше их не видели. Ст. медсестру простили, пока.

После убийства Кирова город получил его имя.

А Юлия с друзьями осваивала на лыжах и ногами горные склоны Хибин. Я до сих пор помню ее живые рассказы и таинственные названия - Расвумчорр, Кукисвумчорр, Айкуайвенчорр. Много лет спустя я стоял на лыжах в тех местах, уже почти на горнолыжном курорте, и глядя на головоломные спуски стал еще больше уважать свою маму.

В тридцатые Юлия в Мурманске - старшая сестра хирургического отделения областной больницы. Зав. отделением - П.А. Баяндин, личность в Мурманске легендарная , в последующем главный врач больницы, Герой Соц. Труда. Сейчас больница носит его имя.

Так случилось, что Баяндину приглянулась симпатичная ст.медсестра. Но роман не получился. В это время в молодежной компании Юлию Смирнову познакомили с курсантом Мореходного училища Юрием Жуковым и началось их непростое совместное плавание по жизни длиной в 65 лет.
Учебу в училище Ю.Жуков совмещал с работой на судах тралфлота и Юлия уже тогда училась непростой обязанности жены моряка - ждать.

В 1938 г. арестовали отца Юрия, затем мать, а его самого выслали в 24 часа в Архангельск.

Юлия приняла решение, по тем временам с последствиями непредсказуемыми, - оставила планы поступления в Ленинградский мединститут, куда уже отправила документы по комсомольской путевке, что гарантировало зачисление, бросила престижную, благополучную работу и уехала в Архангельск в полную неизвестность к человеку без документов, со справкой НКВД, сыну врагов народа.

В первые дни войны ее мобилизовали и направили в медсанбат, но вскоре назначили членом медкомиссии при Облвоенкомате.

После войны и до пенсии работала в Городской детской поликлинике.

Но главная ее работа - быть женой капитана дальнего плавания.

Она умела ждать месяцами, а когда капитан возвращался, сделать каждый день, пусть небольшим, но праздником в чем изобретательно помогали прабабушка Ида, а после освобождения из лагеря и бабушка Маргарита. Вечерами собирались обычно 10-15 друзей из архангельской интеллигенции и гости, чаще, из Москвы или Ленинграда.

Капитан Жуков был личностью неординарной, с врожденной глубокой интеллигентностью подлинной петроградско-ленинградской школы, что требовало при общении с ним определенного соответствия. И Юлия сумела составить капитану достойную пару. Когда Ю.Жуков был в Архангельске, они редко вечерами были дома, кроме дней, когда сами принимали гостей - либо в театре, либо в филармонии, либо у друзей, или в ресторане – оба любили шумные, веселые, умные компании, веселые остроумные поступки.

Конец пятидесятых, «Юшар» бункеруется углем на угольном причале напротив города на левом берегу Двины. Подходит вахтенный: - "Товарищ капитан, к вам жена". Отец к трапу. Вахтенный – "Не туда, она за бортом."

Мама загорала на диком пляже около Лесотехнического института и решила навестить мужа таким образом - вплавь. Ширина Двины в этом мест около 1 км. Не остановило и оживленное движение судов по реке. На борт не поднялась, помахала ручкой и уплыла обратно. Такие сюрпризы она устраивала не раз - плавала очень хорошо с детства и меня научила в 4 года.

Когда у капитана была длительная стоянка в СССР вдали от дома, он вызывал жену, невзирая на расстояния. Порой эти поездки длились больше месяца.

Я был на втором курсе института, когда ко мне подошла мама и сказала - они с папой решили зарегистрироваться. И спросила - согласен ли я быть свидетелем на регистрации?. Отцу потребовалось 24 года после ареста родителей, что бы перестать опасаться за судьбу близких. Помню как я волновался на этой странной свадьбе.

Мама прожила длинную жизнь, и несмотря на внешнее благополучие, это были непростые годы, особенно до конца пятидесятых, когда за семьей тянулся ГУЛАГовский след. Как и в каждой семье проблемы были, но я не помню ни одной серьезной ссоры между родителями.

В конце жизни мама тяжело болела, после 80-ти лет перенесла два перелома шейки бедра. И не только выжила, но и, пусть с костылями, но встала на ноги.

Когда ей исполнилось 90 лет, она мне как то сказала: "Витя! Господи, неужели то,что было за эти годы, было со мной?"

Мальчику трудно писать о маме...

Идея пойти гулять по Коломягам пришла в голову спонтанно – на самом деле я ехала на Удельную за грибами-ягодами к ужину – там есть небольшой рыночек местных продуктов. Вышла из маршрутки на Скобелевском проспекте и поняла, что Коломяги начинаются сразу за железнодорожным переездом.
В Питере есть несколько районов резко обособленных и из общего стиля города выпадающих. Как ни странно – один из таких районов – Васильевский остров - Васька, кажется, что там стоят другие дома, и линии ведут к воде, и чувствуется рядом открытое море...
Я никогда раньше не бывала в Коломягах, но в книжке, которую я редактирую, автор – Юрий Дмитриевич Жуков – и его семья жили в Коломягах в начале прошлого века. Юрий Дмитриевич написал рассказ, где действие происходит в именно Коломягах - «Дядя Миша – ломовой извозчик»; про Михаила Россети – выходца из Англии, родственника знаменитого художника прерафаэлита. Дядя Миша в ранние советские времена и работал ломовым извозчиком.
В рассказе также упоминался стадион, на котором играли знаменитые братья Бутусовы. К рассказу прилагались две старые открытки:

Коломяги. 3-я линия

И – главное – в книжке еще есть раздел «История семьи», где рассказывается о доме в Коломягах, построенного дедом Ю.Д.Жукова – художником Императорских театров – Карлом Розенбергом , и размещены старые семейные фотографии. Буквально в начале августа сын Ю.Д. – Виктор –получил ответ из Театральной библиотеки Петербурга, в котором указывался адрес дома, но этого адреса у меня с собой не было.
Было намерение найти какие-то приметы и метки атмосферы места ... столетней давности. На первый взгляд ... тщетные.
***
За переездом сразу стояли красивый двухэтажный домик с башенками и громадный современный дом. Все очень новое и очень ухоженное. За домиком обнаружился зеленый овальный садик с клумбами, необычным фонтаном и детской площадкой. На краю садика стояла ...лошадь, бронзовая гарцующая лошадка. Первый привет через сто лет – домик с башенками и садик – это следы ипподрома, который был в начале века где-то рядом... (все фотографии старых Коломяг я нашла, конечно, уже вернувшись домой).

Моя глокая куздра

Комаровское кладбище ужаснуло числом близких...нет не родных, но очень и очень близких - мои филфаковские преподаватели и учителя моей дочки из ЛГиТМИКа, любимые писатели, актеры, философы, даже архитектор дома, в котором мы живем. Летний солнечный день как-то перестал быть уютным... Но, наткнувшись на очередной могильный памятник, я сначала удивилась, а потом неурочно обрадовалась. Маленький значок конъюнкции - совсем неожиданный среди гуманитарных соседей. Это была могила Николая Алекандовича Шанина - профессора математики, выдающегося матлогика, тоже - увы! - моего давнего знакомца...
Эту историю я очень люблю, и рассказывать ее люблю...
В 1970 году я была третьекурсницей кафедры математической лингвистики филологического факультета ЛГУ. На третьем курсе мы писали первую курсовую работу. Темы были самые разные и руководители курсовых, естественно, тоже самые разные... Я выбрала нашего любимого молодого преподавателя и куратора нашей группы - Виктора Дмитриевича Буторова. Витя Дмитриевич, как мы его между собой называли, все годы нашего студенчества писал кандидатскую диссертацию - он защитил ее через год после нашего выпуска. "Тили-тили-тили-бом - защитили мы диплом, но не защитили Вы диссертацию, увы!", - пели мы на вечеринке в день нашей защиты...
Руководителем диссертации Буторова был великий Григорий Самуилович Цейтин - руководитель Лаборатории математической лингвистики, один из авторов Алгола-68. Именно он и придумал тему для моей курсовой. Остроумный Цейтин со ссылкой на знаменитую "глокую куздру" Льва Владимировича Щербы (которая кудланула бокра и кудрючит бокренка) изобрел предложение "Утилит противомерной глайды витрирует стемму, курантную семиону".
Моя задачка была превратить это предложение во множество порожденных, в которых ко всем существительным добавлялись кванторные прилагательные в разных комбинациях.
Кванторные прилагательные - это слова: всякий, любой, каждый, какой-то, некоторый и т.п.
Предложения получились, например, такие: "Некоторый утилит каждой противомерной глайды витрирует каждую стемму, курантную любому семиону" или "Каждый утилит некоторой противомерной глайды витрирует некоторую стемму курантную каждому семиону" и далее в том же духе - в количестве согласно правилам комбинаторики. В безкомпьютерную эру. Честно скажу, кванторных прилагательных было использовано только три - любой, каждый и некоторый. Что, конечно, уменьшает число вариантов и объем проделанной мной работы.
Диссертация Виктора Дмитриевича называлась "Семантическая интерпретация предикативно-актантных и кванторных конструкций средствами математической логики", моя курсовая - (надо посмотреть на Байкова), а диплом - "Конверсные трансформации в кванторном контексте". Во всех этих работах анализировались результаты перевода текстов естественного языка на язык исчисления предикатов первого порядка. Конечная цель работ - автоматический перевод. Собственно сфера деятельности Лаборатории математической лингвистики.
В случае моей курсовой выполнить перевод моей глокой куздры решили попросить лучших специалистов по математической логике в Ленинграде - группу, руководимую Николаем Александровичем Шаниным в Институте математики им. Стеклова, что на набережной Фонтанки, 25 у Аничкого моста (это тот дом, на котором висит мемориальная доска К.Батюшкова - он в этом доме останавливался несколько раз в 1814-1824 годах).
Вот сюда я и отправилась - 20 лет, филологическая девочка... Шанин мне показался очень взрослым - импозантный, высокий, слегка седой... К встрече со мной он собрал свою группу - молодые гении. "К нам пришел человек из группы Цейтина", - возвестил Шанин - "отнеситесь серьезно." Среди гениев раздался ехидный смешок, даже два смешка. Два гения были мои преподаватели математической логики - один прошлогодний - Григорий Ефроимович Минц, другой текущий - совсем молодой Николай Коссовский. Но уточнять мой статус они не стали...
Самое главное - все они вполне серьезно выполнили работу, где-то через пару-тройку недель я получила заполненные ими свои карточки, там был не только просто перевод, но и - спасибо им, спасибо - развернутые комментарии - почему так, и как и при каких условиях можно иначе. Самые детальные комментарии дал Анатолий Слисенко - остроумный и легкий красавец...
Они все мне очень нравились - Шанин, Минц, Коссовский, Слисенко - прямо герои культового фильма Михаила Ромма - "9 дней одного года" - настоящие ученые...
Я написала, наверное, хорошую курсовую - я с ней ездила на студенческую конференцию в Тарту, где - о, ужас - по неумению рассказывала 40 минут вместо положенных 10-ти, но меня не прервали...Я чувствовала тогда себя человеком науки, соучастником Цейтина, Шанина, Лотмана...
Шанин умер в 2011 году - его ученики его очень любили. Это видно, если заглянуть в Интернет - они отмечали его юбилеи, писали шуточные стихи...
Шанин, Цейтин, Буторов, Минц и все другие - это марковская школа матлогики.
Я обрадовалась встретить Шанина в Комарове - он прожил еще 40 лет после того, как я восхищалась седым ученым ...
Маленький значок конъюнкции - пересечение множеств:)

Мне кажется, прекрасней видеоряда про Abbey Road сделать нельзя. Великолепный фильм про знаменитый переход Beatles.

Why don't we do it in the Road? from chris purcell on Vimeo.



И как нельзя кстати. В ближайшее время этот переход наполнится еще большим смыслом :)

Чертополох

А это в Гефсиманском саду такие выросли оливы - говорят, им две тысячи лет...

Tags: